[personal profile] worden
Часть первой главы. Работа не завершена, правки и изменения возможны. Советы принимаются.


Германия и Европа.

Сколько из тех, что окружают тебя, ждут, когда придет их очередь делить твою одежду? Не обещана ли она уже многим, лишь ждущим часа твоей гибели? Долго ли думаешь ты еще наслаждаться и процветать? Поистине, лишь пока дозволит Спинола.
Памфлет, 1620.

1.
1618 год был подобен многим другим в той череде смутных десятилетий вооруженного нейтралитета, которые время от времени повторяются в истории Европы. Политические неурядицы, разражавшиеся от случая к случаю, напоминали раскаты грома в предгрозовой атмосфере. Дипломаты колебались, взвешивая серьезность каждого нового кризиса, политики строили предположения, торговцы сетовали на шаткость рынка и колебания цен, а сорок миллионов крестьян, державших на себе всю хрупкую громаду цивилизации, вспахивали поля и вязали снопы, не заботясь о политике своих далеких правителей.
В Лондоне испанский посол требовал казни Уолтера Рэйли, в то время как толпа, собравшись возле дворца, скандировала обвинения в адрес короля, слишком слабого, чтобы спасти обвиняемого. В Гааге соперничество двух религиозных партий вылилось в уличные бои, и вдова Вильгельма Молчаливого, выйдя на улицы, была освистана толпой. В отношениях между Францией и Испанией напряжение достигло своего предела, в то время как оба правительства стремились получить контроль над Вал Теллин, ключевым проходом между Италией и Австрией. В Париже боялись немедленного разрыва и войны, которая захлестнет Европу; в Мадриде думали, сможет ли брак инфанты Анны с молодым французским королем ослабить напряжение. Семнадцатилетний Людовик XIII отнесся к достоинствам своей жены с таким ледяным безразличием, что расторжение неосуществленного брака могло в любой момент уничтожить последнюю надежду на дружбу между правящими династиями Франции и Испании. В Вене австрийские кузены испанского короля тщетно пытались устроить заманчивый брак молодого эрцгерцога с французской принцессой; регентское правительство в Париже, отвергнув их предложения, вступило в переговоры о браке со старшим сыном герцога Савойского, известного врага Австрии и Испании.
Обнаружившийся испанский заговор с целью свержения венецианской республики и восстание протестантов в Вал Теллин поставили Италию перед угрозой войны. В Северной Европе честолюбивый король Швеции защищал Эстонию и Ливонию от русского царя, и планировал заключить союз с Нидерландами, установив совместный контроль над северными морями Европы. В Праге непопулярное католическое правительство пало жертвой своевременного протестантского восстания.
Политический мир лихорадило от нервного напряжения, и это отражалось на том, как воспринималось значение любого из этих событий. Хорошо осведомленные люди не сомневались в неизбежности войны, расходясь во мнениях лишь о поводе к ее началу и о том, какой размах примут военные действия; материальные и моральные противоречия, рассекающие политическую жизнь, были очевидны.
23 мая 1618 года – день Пражского восстания; эта дата традиционно считается началом Тридцатилетней Войны. Но даже спустя семнадцать месяцев никто, включая правящие круги воюющих стран, еще не понимал, что это восстание было той искрой, от которой занялся пожар, и способствовало началу войны больше, чем любой из кризисов, произошедщих в это взрывоопасное время. В последующие месяцы богемский вопрос постепенно начал отождествляться с ситуацией, сложившейся в Европе. Эта ситуация и привела к войне.

2.
Частичное устранение некоторых административных и физических недостатков бюрократической системы за последние сто лет столь многое изменило, что сейчас трудно понять политику семнадцатого столетия без изучения механизма ее работы. Повседневная работа государственных учреждений страдала от плохой организации; помощь, в которой нуждались политики, была ненадежна; честность, ответственность и личная преданность встречались весьма редко, и, как правило, работа государственных служащих была организована в соответствии с предположением о неизбежной утечке денег и информации.
Скорость, с которой действовала европейская дипломатия, зависела от почтовых лошадей, служащих основой средств сообщения, и, каков бы ни был политический расклад, на практике политика государств зависела от прихотей природы; противный ветер или снегопад принимали участие в предотвращении или обострении международных конфликтов. Принятие жизненно важных решений откладывалось или, в случае необходимости действовать немедленно, обрушивалось на подчиненных, не имевших времени для обращения к своему начальству.
Недостоверные слухи вместо новостей не давали общественному мнению возможности играть какую-либо роль в серьезной политике. Крестьяне по большей части жили, не зная о событиях, происходивших вокруг них, безропотно терпели их последствия, и восставали лишь тогда, когда условия их жизни становились невыносимыми. Несколько лучшее распространение информации в городах позволяло существовать там зачаткам общественного мнения, но лишь относительно богатые и образованные члены общества могли постоянно собирать информацию или пользоваться ей. В большинстве своем люди были лишены власти, невежественны и равнодушны. Таким образом, личные качества государственных деятелей и их законы представлялись чем-то взаимонезависимым, и династическая политика задавала тон в отношениях европейских стран.
Небезопасность и тяготы повседневной жизни в значительной степени освобождали правителей от ответственности. Затеваемые ими войны не приводили к беспорядкам, поскольку в основном в них сражались профессиональные армии, и гражданское население – за исключением зоны военных действий – оставалось непотревоженным, по крайней мере, до тех пор, пока его не облагали налогами, чтоб пополнить опустевшую казну. Даже в самой зоне военных действий последствия конфликта, во всяком случае поначалу, были менее разрушительны, чем в сегодняшней тщательно сбалансированной цивилизации. Убийство, насилие, грабеж, пытки и голод не были чем-то ошеломляющим для человека, ориентировавшегося на них и в повседневной жизни, лишь в более привычных формах. Грабежи и насилие были обычным делом и в мирное время, пытки применялись в большинстве судебных разбирательств, жуткие и продолжительные казни собирали огромные толпы зрителей; чума и голод вновь и вновь опустошали страны, не делая различий меж своими жертвами.
Поведение и взгляды даже образованных людей не отличались тонкостью. За внешней утонченностью этикета и изяществом речи скрывалась грубость и примитивные манеры; пьянство и жестокость были распространены во всех слоях общества, судьи чаще отличались суровостью, чем справедливостью, власти славились беспощадностью наказаний больше, чем эффективностью, и скудного милосердия не хватало на тех, кто в нем нуждался. Лишения и жизненные неудобства были настолько естественны, что не вызывали комментариев; большинство европейских домов были не приспособлены к зимней стуже и летней жаре из-за сырости и сквозняков зимой и страшной духоты летом. Принц и нищий вынуждены были терпеть вонь разлагающихся отбросов на улицах и нечистот около домов, крики птиц, дерущихся над падалью, и гниющих на виселицах мертвецов. По пути из Дрездена в Прагу путник мог насчитать «более семидесяти виселиц и колес, на которых висели тела воров, иногда еще свежие, иногда полуразложившиеся, и останки растянутых на колесе убийц с переломанными конечностями».
В подобном обществе только достаточно тяжелая и продолжительная война могла вызвать народный протест, и к этому моменту остановить ее было уже не в силах участников.

Франция, Англия, Испания, Германия – даже в семнадцатом веке историк воспринимает их целостность, как абстракцию. Нация, осознающая себя единым целым, существовала, даже если то, как были связаны между собой ее части, трудно определить; у всех были свои трудности с границами, свои меньшинства, свои внутренние противоречия. Текучесть, отличавшая некоторые профессии, может смутить ум современника: никто не считал странным, что французский солдат возглавляет армию, сражающуюся с Францией, и верность делу, религии, или даже господину, обычно ценилась намного выше, чем преданность своей стране. Несмотря на это, значение патриотизма в политике приобретало новые черты. «У всех людей есть потребность в любви к своей стране», писал Бен Джонсон, «кто утверждает противное тому, может щеголять словами, но его сердце знает лучше».
Но по большей части патриотические чувства использовались правителями, связывавшими их со своей властью, и династия, за редкими исключениями, была важнее в европейской дипломатии, чем нация. Королевские браки скрепляли швы международной политики, и желания монархов, вместе с интересами их семей, были ее движущими силами. Для любых практических целей Францию и Испанию можно считать не более чем вводящими в заблуждение обозначениями правящих династий Бурбонов и Габсбургов.
Изменение основ общества, произошедшее к тому времени, создало новые политические проблемы. В большинстве европейских стран правили аристократы, и такой строй сложился в обществе, где власть и земля были неотделимы друг от друга. Эта система продолжала существовать и тогда, когда произошел переход основной силы от земли к деньгам, и аристократы, находившиеся у власти, нуждались в деньгах, чтобы управлять, а торговое сословие, имеющее деньги, но лишенное участия в управлении, вытеснялось в оппозицию к правительству.
Подъем нового сословия, независимого от земли, сопровождался ухудшением положения крестьян. В условиях феодального строя, построенного на взаимных обязательствах господина и арендатора, у последнего, занимавшего нижнюю ступеньку социальной лестницы, было, по крайней мере, свое место в обществе. Голоса протеста среди крестьян начинают раздаваться в период заката феодализма, когда землевладельцы стали обращать их труд в деньги и делать его более выгодным для себя, изменяя условия, на которых крестьяне брали землю в аренду.
Феодальный строй мог существовать в мире, где каждый был привязан к земле, и ответственность за материальное благополучие крестьянина лежала на его господине. По мере того, как подобная картина все меньше соответствовала реальности, новые обязанности ложились на церковь и государство. Медленный транспорт, плохие средства сообщения и нехватка денег не позволяли правительству организовать аппарат, способный справиться с растущим грузом проблем, и государство постоянно наделяло новыми полномочиями уже существовавшие представительные органы – мировой суд в Англии, приходского священника или ленсмана в Швеции, деревенского голову или городского бургомистра во Франции, дворянство в Польше, Дании и Германии. Поэтому правительство мало что могло сделать, не имея поддержки со стороны этой местной администрации, ставшей неотъемлемой частью государственного аппарата. Именно это было источником силы польского, немецкого и датского дворянства и английских джентри, их оружием в политической борьбе и средством воздействия на правительство, и в руках у представителей местного дворянства и торгового сословия оказывалась власть, значительно превышающая ту, что могло бы им дать их состояние.
При этом, однако, связь между законодательной и исполнительной властью отсутствовала, равно как и четкое представление о расходовании общественных средств. Поскольку налогообложение в большинстве стран исторически заменило собой военную службу, денежные требования были неразрывно связаны в общественном сознании с военной необходимостью. Идея сбора средств на общественные нужды находилась еще в зародыше. Парламент, Генеральные Штаты, Кортесы – все эти частично представительные органы власти, появившиеся за последние несколько веков, принимали как должное, что лишь кризис оправдывает потребность в деньгах и настойчиво сопротивлялись попыткам правительств получить средства, необходимые, чтобы выполнять свои обычные обязанности. От этого взаимонепонимания произошло много бед. В своем стремлении изыскать средства к пополнению казны, правители шли на отчаянные меры - продавали коронные земли и закладывали королевские привилегии, что вело к децентрализации и ослаблению правительства.
Финансовая неразбериха в начале семнадцатого века объясняет, почему средний класс не доверял правительству и упорно противодействовал его политике, не раз устраивая восстания. Переходные периоды всегда отличаются неуправляемостью; и главным, чего не хватало в то время, была эффективность. Та небольшая часть общества, от которой что-то зависело, остро чувствовала постоянное отсутствие безопасности и была готова поддержать любое правительство, способное обеспечить мир и порядок.
Требование права голоса и участия в государственных делах происходило, таким образом, не столько от любви к свободе, сколько от потребности в большей эффективности работы правительства. Теории об истинном и ложном, о божественном предопределении и изначальном человеческом равенстве служили лозунгами, объединяющими единомышленников, которые умирали, верные своим представлениям, английский король под топором так же, как австрийский крестьянин на колесе. Но успех или провал любого дела в конечном счете зависел от эффективности административной работы. Немногие настолько не ценят жизненные блага, что готовы согласиться вести тяжелую жизнь при том строе, который они считают наилучшим, вместо лучшей жизни при не одобряемом ими правлении. Представительное правительство в Богемии потерпело неудачу вследствие того, что было организовано хуже, чем сменивший его деспотизм, и Стюарты пали не потому, что божественное право королей не находило сторонников, а из-за собственного неумения править.

Profile

worden

January 2012

S M T W T F S
1234567
8 91011121314
15161718192021
2223242526 2728
293031    

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 25th, 2017 03:22 pm
Powered by Dreamwidth Studios