[personal profile] worden


3.
Если поколение, жившее перед Тридцатилетней Войной, и не смогло стать добродетельнее своих предшественников, у него, по крайней мере, получилось превзойти их в благочестии. Реакция на материализм Ренессанса, набиравшая силу с середины прошлого века, достигла крайней точки; духовное возрождение затронуло глубочайшие корни общества, и религия наполняла жизнь даже тех, кто был полностью чужд происходящим вокруг них событиям и не придавал никакого значения политике.
Теологические дискуссии были настольным чтением у читателей всех сословий, дела человека направляли проповеди, и трактаты о морали занимали его досуг. У католиков поклонение святым превзошло все, что видели последние столетия, и как образованные, так и простые люди видели в сверхъестественном опыте главную часть своей жизни; чудеса вновь озарили надеждой будни повседневности. Изменившийся мир, утрата веры в прежние ценности и сложившиеся представления, отход от старых традиций - все это толкало людей к необъяснимому и сверхъестественному. Тот, кто не находил себе места в широких объятиях Церквей, уходил в оккультизм; розенкрейцеры, чьим домом была Германия, пустили корни во Франции, иллюминаты обосновались в Испании. Страх перед колдовством рос в среде ученых и образованных людей, и поклонение дьяволу распространялось в народе. От пустошей на севере Шотландии до островов Средиземного моря царил страх перед могуществом черной магии, владычествуя над душой бесстрашных кельтов и угнетенных русских, польских и богемских крестьян так же, как над рассудком здравомыслящего немецкого купца и невозмутимого йомена в Кенте.
Суеверия подогревались многочисленными памфлетами, где описывались все необычайные происшествия, богато приукрашенные фантазией автора. Даже просвещенная часть общества была объята страхом перед сверхъестественным. Выдающийся студент из Вюртемберга приписывал смерть брата «грабителям или привидениям». Князь Анхальтский, умный и трезвый до мозга костей юноша, без малейшего намека на удивление или скепсис описывал в своем дневнике являвшиеся ему привидения. Семья Бранденбургского курфюрста была убеждена в появлениях «Белой Госпожи», предупреждавшей их о чьей-то близкой кончине, и однажды ударившей по уху стоявшего на дороге пажа, отчего он вскоре умер. Баварский герцог заставил свою жену пройти через обряд экзорцизма, чтобы снять проклятие, делавшее ее бесплодной.
В моде был псевдонаучный интерес к астрологии. Сам Кеплер утверждал, наполовину в шутку, наполовину негодующе, что астроном может обеспечить себя, лишь покорствуя прихотям «безмозглой дочки астрономии». Он был одним из тех немногочисленных мыслителей, чей острый ум в это смутное время не устремлялся к высотам веры, а погружался в изучение структуры и особенностей материального мира. Во второй половине шестнадцатого века в Падуе, Базеле, Монпелье и Вюрцбурге появляются анатомические школы. В 1603 году в Риме, в 1619 году в Ростоке были предприняты попытки организовать общества изучения естественной истории. В Копенгагене, в каждой датской школе молодой и просвещенный король поощрял изучение физики, математики и естественных наук. Открытие кровообращения, сделанное Уильямом Гарвеем, за несколько лет перевернуло всю медицинскую практику так же, как увидевшее свет немного раньше предположение Галилея о вращении Земли вокруг Солнца изменило методы изучения материального мира. Незадолго до Галилея с новой силой обнажились противоречия между верой и наукой. Лютер обличал «развратный рассудок». Философия, наука и логические умозаключения могли чувствовать себя в безопасности только при том условии, что оставались в надлежащих рамках и руководствовались боговдохновенными писаниями. Истина, известная человечеству, заключалась в прямом божественном откровении; факты, которыми оперировала наука, не давали человеку ничего, что бы выходило за пределы его чувственного восприятия, и могли оказаться хитроумными ловушками дьявола. Консерватизм, свойственный человеческому мышлению, был важным помощником Церквям в их борьбе с новыми взглядами. Люди жаждали определенности, устав от сомнений, и новые научные открытия, смущающие их умы фантастическими теориями о земле, по которой они ходят, и телах, в которых они обитают, заставляли их все более ревностно искать опору в непреложных истинах религии.
Никогда еще Церкви не выглядели могущественней, чем в первые десятилетия семнадцатого века. Но уже следующему поколению предстояло увидеть исчезновение их влияния на политической арене. К 1618 году сложилась ситуация, чреватая катастрофой. Пропасть пролегала между верой, полагающейся на разум, и верой, основывающейся на откровении, но ощущение опасности было недостаточно сильным, чтобы сплотить Церкви перед ее лицом. Второстепенный раскол между католиками и протестантами заслонил собой главный, и Церкви сами подписали свой будущий приговор.
На первый взгляд, в Европе существовали две веры, католичество и протестантизм, но на деле последняя была столь разделена на два лагеря, что можно говорить о трех враждующих партиях. У Реформации были два вождя, Лютер и Кальвин, и следуя их учению, или скорее его политическим последствиям, образовались два широко распространившихся и далеких от согласия течения. Привыкший полагаться скорее на эмоции, чем на рассудок, Лютер легко стал жертвой политических амбиций правящего класса; светские владыки приветствовали его учение, освобождавшее их от вмешательства иноземного Папы, и молодое движение, не успев окрепнуть достаточно, чтобы уверенно стоять на собственных ногах, было поставлено на службу государству. Хотя духовное содержание учения не исчезло, но мирское могущество затмило его, и новая Церковь процветала среди богатых и уважаемых членов общества, разрастаясь под покровительством королей и с благословения торгового сословия. Это написано не с целью осуждения лютеранства, так как человеку свойственно преследовать собственные интересы во всех его делах, от высочайших и до самых незначительных, и ни князья, ни простые люди не становились протестантами из столь циничных соображений, как может показаться при позднейшем изучении их мотивов. Да, они верили, потому что хотели верить, но для них самих главным была вера, а не то, какие побуждения могли привести их к ней. Некоторые из них приняли за новую веру смерть.
Кроме того, не стоит сбрасывать со счетов первоначальный отказ признавать папскую власть лишь потому, что он был немедленно подхвачен и использован светскими правителями как оружие в многовековой борьбе с папством. При том, что реформированная Церковь сурово осуждала восстания против поддерживающей ее светской власти, она расколола единство католического мира и открыла дорогу независимому мышлению.
Изменения, предложенные Лютером в духовных вопросах, могли решить проблемы лишь части общества; распространение новой веры, немедленно получившей признание при дворах, перешедшей под опеку высших сословий, и оттого не обнаруживающей явного духовного превосходства над католичеством, не успокоило, а усилило недовольство в народе. Перерождение католической и протестантской Европы было не заслугой Лютера, а результатом труда двух людей, работавших с противоположных сторон. В 1536 году Кальвин опубликовал свою книгу Christianae Religionis Institutio; за два года до этого Игнатий Лойола основал Общество Иисуса.
Лютер видел в религии оплот и источник подлинной человечности, сочувствовал своим собратьям по вере и заговорил, когда не смог дольше хранить молчание. Для Кальвина религия была откровением божественного промысла, средоточием выводов, неизбежно следующих из боговдохновенных писаний, благом, стоящим выше человеческих потребностей. Главными доктринами кальвинизма стали божественная милость и предопределение; судьба и окончательная участь каждой души, ожидает ли ее рай или ад, уже предначертано всеведущим Господом, и человек рождается, наделенный его милостью или лишенный ее.
Это суровое учение, столь явно отказывающее в утешении души и прощении грехов, обладало одной особенностью, дающей ему превосходство над лютеранством. Кальвинизм представлял из себя не просто новую теологию, а модель нового общественного устройства. Учреждая институт старейшин, Кальвин передал заботу о моральном благосостоянии общества и контроль за слугами божьими в руки мирян. Эта новая теократия, ставящая Господа превыше всего, но общину над священником, сочетала принципы авторитарного и выборного строя с теорией личной ответственности каждого перед общиной. По мере того, как распространялись эта доктрина и сопутствующее ей общественное устройство, монархи Европы один за другим оказывались перед вызовом, брошенным им религией, предлагающей альтернативную форму правления.
Ко времени Ренессанса католическая церковь достигла в своем культурном развитии той стадии, когда простая и строгая этика ее основателей совершенно вышла из моды, и римские священники забыли, что, по мнению варваров, живущих по ту сторону Альп, обязанности римского Папы простирались значительно дальше – и ближе к религии, чем первенство среди европейских князей-покровителей искусств. Единственным возможным ответом на поражения, что обрушивались на религию по всем фронтам, была внутренняя реформа, и в этом католическая церковь вновь доказала свою неистощимую жизнеспособность.
Первый шаг к реформе был сделан в Риме при основании ордена Феатинцев в 1524 году. Новый орден не был монашеским, несмотря на то, что его участники давали тройной обет добродетели, бедности и послушания; в него входили представители белого духовенства, проводящие жизнь в размышлениях и ученых трудах, отчасти проповедях и работе с людьми. В орден принимались сыновья знатных семей, и по замыслу основателей он должен был стать местом, где священники укрепят и обновят свой дух и свою веру. Прием был строго ограничен и орден стал не школой для нового духовенства, а тренировочным лагерем для будущих вождей Церкви; оттуда выходили не приходские священники, а епископы, кардиналы и папы будущей Контрреформации.
Подлинным началом Контрреформации было основание Общества Иисуса в 1534 году. В определенном смысле это был последний и величайший из военных орденов; в расцвете своего могущества он являлся иерархией великолепно обученных профессионалов, связанных клятвой беспрекословного повиновения старшим по званию во главе с Генералом, представляя из себя идеальный образец для армии. Когда после Тридентского Собора католическая церковь поднялась во всеоружии на борьбу с еретиками, она вложила это оружие в руки иезуитов, готовых нести веру в любую часть света и любыми средствами, чего бы им это ни стоило. Под их влиянием инквизиция, традиционно действующая в Испании, была возрождена в Риме и послужила важным инструментом в поисках и искоренении ереси.
Кальвинизм пустил корни в Германии, Польше, Богемии, Австрии, Венгрии и Франции, но ему не хватало сил, чтобы удержать захваченное. Он был новым учением и не мог опираться на глубоко укоренившиеся традиции, как это делали иезуиты. Кроме того, иезуиты были ударными силами католицизма, отрядом избранных по призванию. Кальвинисты, по мере распространения своей веры, превратились в массу раскиданных общин, не имевших единого управления. Затем, несмотря на то, что из всех новых еретиков они проявляли наибольшую активность и смогли добиться наибольшего успеха, кальвинисты не выполняли задачу защитников и миссионеров новой веры, как это делали иезуиты для римской церкви. Они представляли из себя крайне левое воинствующее движение среди протестантов подобно тому, как иезуиты – аналогичное правое движение среди католиков, но с тем различием, что иезуиты сражались за сравнительно единую церковь, тогда как кальвинисты относились к другим протестантам, а особенно к лютеранам, едва ли не хуже, чем к папистам.
Единственной серьезной оппозицией внутри Церкви, с которой пришлось столкнуться иезуитам, были капуцины, и даже они предпочитали скорее соперничество, чем открытую вражду. Капуцины были реформированной ветвью францисканцев, основанной за несколько лет до общества Иисуса, но не оставившей столь значительного следа в истории Контрреформации. В начале семнадцатого века они, тем не менее, не слишком уступали иезуитам в своем миссионерском рвении и намного превосходили в понимании политических интриг. Они сделали своей областью дипломатию и стали неофициальными посредниками между ведущими католическими монархиями, в чем иезуиты, всегда больше интересующиеся миссионерской деятельностью и обучением молодежи, даже не пробовали с ними состязаться. Если бы два ордена сотрудничали между собой, у них было бы все необходимое для объединения католического мира на борьбу с еретиками. Но по прошествии лет их соревнование переросло в антагонизм и, вместо того чтобы смягчить раскол между католическими странами, усилило его. Примечательно, что иезуиты пользовались наибольшим влиянием в Испании и Австрии, а капуцины во Франции.
Таким образом, в католической церкви имелся раскол, не столь явный, но не менее угрожающий, чем тот, что разделял протестантов. Когда наступила война между Римом и еретиками, противоречия между интересами участников каждой партии начали серьезно изменять баланс сил на обоих сторонах.
Между тем религиозная вражда набирала силу. Тот, кто предпочитал придерживаться вероисповедания, отличного от того, что было принято в его стране, даже получив эту весьма сомнительную привилегию, подвергал свою жизнь постоянному риску. В некоторых областях Польши жизнь протестантского пастора висела на волоске; в Богемии, Австрии и Баварии католические священники не покидали свой дом невооруженными. Путешественники не всегда могли чувствовать себя в безопасности; в кантоне Люцерн и в Черном Лесу протестантских купцов грабили и сжигали.
В первые годы Реформации слабость католических властей вынудила многих из них пойти на уступки своим протестантским подданным, так что, по крайней мере официально, в католических странах насчитывалось больше протестантских общин, чем наоборот. Кроме Италии и Испании, почти все католические страны вынуждены были терпеть у себя протестантов в той или иной форме. Из-за этого католическая партия неизбежно чувствовала возросшую опасность и несправедливость по отношению к себе, а любой намек на нарушение прав протестантов вызывал волну негодования в протестантских странах.
Возможность столкновения висела в воздухе. Перед лицом этой угрозы католицизм, представляя из себя более сплоченную и древнюю религию, должен был победить в предстоящей битве. Прошел всего век с начала Реформации, и католическая церковь лелеяла далеко не иллюзорную надежду отвоевать единство христианского мира. Эта попытка провалилась. Ни одна из возможных причин этой неудачи, взятых по отдельности, не может ее объяснить, но об одной необходимо сказать отдельно. Судьба Церкви роковым образом оказалась связана с Австрийским домом, и как территориальные претензии этой династии, так и страх перед ее могуществом разделили тех, кто должен был совместно встать на защиту Церкви.

4.
В 1618 году династия Габсбургов была самой могущественной силой в Европе. «Austriae est imperatura orbi universo», гласил их гордый девиз, и в узких границах мира, который был известен большинству европейцев, его можно считать вполне оправданным. Им принадлежали Австрия и Тироль, Штирия, Каринфия, Карниола, вся Венгрия, не захваченная турками, Силезия, Моравия, Лузатия и Богемия; затем западная Бургундия, Нижние Провинции и частично Эльзас; в Италии герцогство Миланское, владения Финале и Пьомбино, Неаполитанское королевство, занимавшее всю южную половину полуострова вместе с Сицилией и Сардинией. Габсбургам принадлежал трон Испании и Португалии, под их властью находился весь Новый Свет с Чили, Перу, Бразилией и Мексикой. Выгодно заключаемые браки, а не завоевания, по их словам, привели их к величию, но, если для принцессы не находилось подходящих женихов из другой династии, они выдавали ее замуж за одного из родственников, укрепляя семейные узы; один и тот же князь мог приходиться зятем, шурином и кузеном другому, трижды связанный с ним любовью и долгом.
Демонстрация подобного средоточия власти сама по себе могла возбудить зависть соседних князей, но кроме этого за полвека, предшествовавшие 1618 году, династия немало сделала, чтобы создать себе непримиримых врагов, полностью подчинив свою политику двум идеалам. Габсбурги вели священную войну во имя абсолютизма и католической церкви, не признавая компромиссов, отстаивая свои убеждения с таким рвением, что все остальные перестали отличать представителей этой династии от их общего дела.
Главой семьи был король Испании, представитель старшей линии; соответственно политика Габсбургов делала его главой воинствующего правого крыла католиков, которое объединяли ордена иезуитов и Святого Игнатия. Подчинение семейной политики интересам испанского короля обострило давнюю вражду, одну из старейших в Европе. Короли Франции и Испании боролись друг с другом на протяжении последних трех веков; теперь испанский король был главой династии, в руках которой находилась большая часть Италии, верхний Рейн и Нижние Провинции, и все границы Франции находились под угрозой. В последнюю четверть шестнадцатого века испанский король подлил масла в огонь, настойчиво вмешиваясь во внутренние дела своего соседа и стремясь сам заполучить французскую корону. Он просчитался; победителем из этой борьбы вышел основатель новой династии французских королей, Бурбон, Генрих Наваррский. Его убийство в 1610 году, в тот самый момент, когда он готовился снова начать войну, отдало власть в руки регентского правительства, не обладающего волей и решительностью покойного короля. С Испанией был заключен мир и несовершеннолетнего короля поспешно женили на испанской принцессе. Под маской временной и обманчивой дружбы скрывалась все та же непримиримая вражда Бурбонов и Габсбургов. Она оставалась главным фактором в европейской политике.
Восстание в Нидерландах представляло из себя самую насущную проблему. Так называемые Соединенные Провинции, расположенные на севере Нидерландов и населенные протестантами, завоевали свободу, с успехом восстав против владычества Филиппа Второго; через сорок лет борьбы его наследник подписал перемирие, условия которого гарантировали им независимость и неприкосновенность границ в течение следующих двенадцати лет. Но провинции представляли из себя слишком большую ценность, чтобы так легко от них отказаться, и испанский король предлагал длительное перемирие не в качестве прелюдии к миру, а лишь затем, чтобы выгодно использовать полученную передышку перед тем, как полностью уничтожить бунтовщиков. Вслед за окончанием перемирия в 1621 году немедленно должен был разразиться европейский кризис – у каждого протестантского правительства появлялся шанс подняться на защиту свободной республики от уничтожения, а у династии Габсбургов – одержать решающую победу.
Скрытая вражда Бурбонов и Габсбургов, опасность, нависшая над Нидерландами в свете предстоящей атаки испанцев – этим определялись поступки европейских политиков в 1618 году.
Испания представляла из себя настоящую загадку, будучи излюбленной темой для политиков, не прекращающих говорить о ее слабости и предпринимающих немыслимые предосторожности против ее мощи. «Каждый день бессилие этой власти... обнаруживает себя все более и более явно. Мудрейшая и самая разумная из наций должна это признать и скорбеть о том... Их праздность и небрежение важнейшими делами дошли до такой крайности... что ничто не может более их скрывать, и они лежат, открытые всему свету, во всей своей наготе, представляя из себя жалкое зрелище», проницательно отмечал еще в 1605 году англичанин, в то время как голландские и итальянские путешественники подтверждали его мнение. При этом английский король в течение последовавших десятилетий потратил немало усилий, добиваясь сближения с Испанией. Испанцы были разлагающейся нацией, проеденной священниками, заявляли немецкие памфлетисты, и, не переводя дыхания, начинали описывать гигантские армии и скрытые крепости на Рейне, что было странным примером разложения их создателей.
Истина лежала посередине. Экономический закат Испании начался и набирал обороты, в то время как население, особенно в Кастилии, сокращалось с пугающей скоростью. Экономическая политика правительства была губительной в равной степени для промышленности и сельского хозяйства, финансовая же политика отсутствовала полностью. Королевские денежные требования за последние три поколения столь непомерно разрослись, что значительная часть налогов теперь поступала прямо к королевским кредиторам, минуя казну. В 1607 году правительство в четвертый раз за последние пятьдесят лет отказалось признать свои долги, выиграв не более чем кратковременную передышку. Освобождение духовенства от налогов и участия в общественных делах увеличивало бремя, давящее на средний класс и крестьян, и довершило разрушение испанской экономики. Тем не менее, великая страна, клонящаяся к упадку, может превосходить по силам небольшое государство, еще не достигшее расцвета своего могущества. Англия была более процветающей страной, чем Испания, но она не достигала и четверти испанской мощи, и даже Франция в случае острой необходимости не могла полагаться на ресурсы, находящиеся в распоряжении этой некогда великой и ныне пораженной недугом монархии. У слабеющего правительства все еще оставались четыре главных источника сил – серебряные рудники в Новом Свете, рекруты из северной Италии, лояльность южных Нидерландов и гений генуэзского солдата, Амброджио Спинолы. У испанского короля все еще была армия, признанная лучшей в Европе, средства, чтоб ей платить, держа для этой цели серебряные слитки из Перу, база во Фландрии, из которой можно было отвоевать Голландию, и генерал, способный на это. Завоевание процветающих северных провинций могло бы спасти экономику всей Испанской Империи.
Провинции Южных Нидерландов, база для предстоящей атаки, вышли из войны с Голландией в 1609 году разоренными и все сильнее зависящими от Испании. Несмотря на это, они сохраняли видимость благополучия. Они входили в приданое инфанты Изабеллы, дочери Филиппа II, когда она обвенчалась со своим кузеном эрцгерцогом Альбертом, и формально сохраняли независимость по крайней мере до смерти ее мужа, когда, поскольку брак был бездетным, провинциям предстояло возвратиться к испанской короне. Естественно, что стареющий эрцгерцог и его супруга, честно признавая заслуги местных уроженцев, продвигая их по службе и поощряя чувство национальной гордости, тем не менее неизбежно проводили политику, служившую интересам их законного наследника – испанского короля.
Энергия, щедрость, великодушие и справедливость были неотъемлемыми качествами этой четы, посвятившей жизнь служению своему народу. Религиозное возрождение вдохнуло новые силы в национальную жизнь, сплотив общество, наделенный умом и вкусом двор превратил Брюссель в европейскую столицу искусств, а дисциплинированная и пунктуально оплачиваемая армия способствовала временному расцвету торговли. Обаяние и доброта эрцгерцогини Изабеллы создали ей любовь и уважение в народе; ее правительство пользовалось популярностью и имело высокий авторитет, в то время как возросшая деловая активность и временная независимость провинций скрывали то, что у них не было будущего.
Произвольно установленная граница, проходившая просто по лучшей оборонительной линии, которую были способны создать и удержать голландцы, разделяла южные и северные провинции. Граница сама по себе служила символом неразрешенного конфликта, поскольку она не отвечала какому-либо делению по религиозному или языковому принципу; в южных провинциях, Фландрии и Брабанте, голландский был разговорным языком, католики жили к северу от границы – в Голландии, Зеландии и Утрехте, а протестанты к югу. Перемирие не решило ни национальной, ни религиозной проблемы, и, отдаляя угрозу атаки, почти разбило хрупкое единство восставших провинций.
Испанские Нидерланды, несмотря на свою внутреннюю слабость, по крайней мере были единой страной, во главе которой стояло сильное и пользующееся народной поддержкой правительство. В то же время каждая из семи Объединенных Провинций добивалась для себя отдельных привилегий в ущерб общему благу. В народе боялись гражданской войны, неизбежной в том случае, если католическое меньшинство, которое достигало угрожающих размеров по крайней мере в трех провинциях, и сами протестанты разобьются на три враждующих лагеря. Единственным, чья власть позволяла сохранить подобие единства, был Мориц Оранский, сын Вильгельма Молчаливого, командующий армией и стадтхаутер пяти из семи провинций. У него хватало врагов; все больше людей подозревали его в династических устремлениях и боялись, что их страна избежала тирании Габсбургов лишь затем, чтобы стать жертвой тирании Оранского дома. Две религиозные партии, на которые разделились протестанты, более или менее соответствовали противникам и сторонникам принца Морица. Рано или поздно столкновение было неизбежно.
Внутренние раздоры подогревались угрозами извне. Феноменальные успехи голландской торговли вызывали зависть у англичан, некогда ближайших союзников голландцев, не считая датчан и шведов. Основой голландской экономики была торговля, и большая часть сельскохозяйственных угодий была отведена под молочные фермы, что ставило страну в зависимость от поставок польского и датского зерна и норвежской древесины. В городах успешное развитие предпринимательства отдало в руки нескольких дельцов все богатства страны, вызывая недовольство доведенного до обнищания народа.
Англию, важнейшую из трех северных держав, к 1618 году раздирали внутренние противоречия, не давая ей играть сколько-либо заметную роль в европейской политике. Верность протестантским взглядам и неприятие абсолютизма у правящих классов были слишком сильными, чтобы одобрить альянс с Испанией, в то время как страх за свою торговлю удерживал их от помощи голландцам.
Оставшиеся две северные державы, Швеция и Дания с подчиненной им Норвегией, были менее склонны к нейтралитету. Религией обоих стран было лютеранство. В них обоих централизующие устремления монархов сдерживались амбициями знати, и обе находились под властью исключительно одаренных королей, которые, поощряя и привлекая к себе на службу торговцев и профессионалов, рассчитывали подчинить себе аристократию. Молодой шведский король Густав Адольф имел больше шансов на успех; его отец уже смог частично обуздать аристократов, и после поражений, нанесенных русскому царю, обеспечил для своих купцов важные позиции на южных берегах Балтики. С другой стороны, Кристиан Датский был хозяином Зюнда и получал пошлину со всех проходящих через пролив кораблей; эти доходы усиливали королевскую власть. Как повелителю Гольштейна, ему принадлежал важный плацдарм в северной Германии.
На севере присутствовала еще одна сила, или скорее тень прежней силы – Ганзейский Союз. В прошлом представляя из себя важную конфедерацию торговых портов, он со временем пришел в упадок, в то время как наиболее могущественные и процветающие его участники практически прекратили выполнять свои обязанности.
Дания, Швеция, Ганзейский Союз – все соперничали друг с другом и с Голландией. Они могли образовывать эфемерные альянсы, но идея общего оборонительного союза против Габсбургов даже не рассматривалась.
У балтийских берегов находилась еще одна держава, лежащая в северной и центральной Европе. Это была Польша, граничащая на востоке с Россией и Турцией, на юге с силезскими и венгерскими владениями Габсбургов. Ее король, Сигизмунд, состоял в тесных отношениях с правящими на севере и юге династиями. Как сын и наследник шведского короля, он имел все права на трон Швеции, но потерял его из-за своей религии. Он был правоверным католиком и учеником иезуитов, так что его вера вместе с проводимой им политикой – он постоянно противостоял требованиям сейма – надежно скрепляли его союз с Габсбургами. Дважды он выбирал себе жену из этой династии.
Учитывая разобщенность северных королевств, готовность Сигизмунда в Польше противостоять любому из них, разногласия голландцев между собой и недоверие их к своему правителю, испанский король имел все основания надеяться вновь подчинить себе провинции по окончании перемирия. Если бы ему это удалось, Франция оказалась бы зажатой между воссоединенными владениями Габсбургов с северо-востока, востока и юга. Ввиду этого французское правительство было заинтересовано в спасении независимой Голландии больше, чем любое другое в Европе.
К 1618 году Франция оправилась от разрушений, полученных в ходе религиозных войн, и развернула обширную внешнюю торговлю, поставляя вино и зерно в Англию, Германию, Италию и Испанию; южные порты соперничали за левантинские товары с Венецией и Генуей, и страна стала центром европейской торговли сахаром, шелком и специями. По мере того, как росли поступления в казну от пошлин, королевская власть укреплялась. С другой стороны, с увеличением числа зажиточных торговцев и крестьян усиливалась и их независимость, французское же дворянство всегда было непокорным и своенравным. Протестанты, хотя и составляющие меньшинство, но наделенные значительными привилегиями и имеющие немало сторонников, не одобряли политику своего католического правительства и приветствовали вмешательство иностранных держав. К этой старой внутренней угрозе прибавилась внешняя в лице испанских и австрийских агентов, заигрывающих с правителями пограничных стран – герцогства Савойского и Лотарингии, ключевых позиций для возможного нападения на Францию.
У французского правительства был один важный потенциальный союзник. Как глава католического мира, Папа должен был благословить крестовый поход Габсбургов, но являясь при этом итальянским князем, он боялся их растущего могущества как на полуострове, так и во всей Европе. Естественно, он предпочел поддержать их противников. Соперничество двух главных католических держав раскололо ряды защитников веры и высшая задача Папы состояла в том, чтобы погасить взаимную вражду и объединить католический мир. У него не было ни необходимого для этого духовного авторитета, ни политического чутья; Ватикан стремительно разворачивался от Габсбургов к Бурбонам.
Время от времени французским дипломатам удавалось добиться успеха в отношениях с герцогом Савойским и Венецианской республикой. Союз с ними имел большое значение. Герцог Савойский держал в своих руках альпийские перевалы между Францией и Италией, и поэтому находился в дипломатической осаде со стороны как Габсбургов, так и Бурбонов. Он предпочитал идти навстречу последним, когда его не останавливал страх перед первыми. С другой стороны, территория Венецианской республики граничила с Вал Теллин на протяжении тридцати миль; в этой долине находилась артерия, поддерживающая жизнь всей Габсбургской империи. Через этот проход проходил конвой, доставляющий деньги и людей из Северной Италии на Рейн и Инн, чтобы проследовать в Австрию или Нидерланды. Испанские деньги и солдаты были фундаментом, держащим все здание империи Габсбургов. Блокада прохода могла обрушить это здание. Не стоит удивляться, что Венеция могла успешно противостоять династии; не стоит удивляться, что эрцгерцог Штирии и испанский король всеми силами пытались покончить с республикой, прежде чем она покончит с ними.
Испанцы предпочли бы удерживать Вал Теллин своими силами, но не могли рисковать навлечь вражду Швейцарской конфедерации, один из кантонов которой, Гризон, или Серая Лига, граничил с долиной с севера. Поэтому они ограничились созданием своей партии в кантоне, пример, которому немедленно последовали французы. Этот проход был самой уязвимой точкой обороны Габсбургов, и на протяжении последующих двадцати лет обладание им давало преимущества, превышающие любую возможную ценность самой долины.
От Испании до Польши, от Франции до восточных границ шведской Финляндии и замерзающих портов балтийских морей, арка европейской политики замыкалась камнем Германии. Огромный конгломерат независимых государств, именующийся Священной Римской Империей Германской Нации, географически и политически находился в центре Европы. В грядущей битве между Габсбургами и Бурбонами, испанским королем и голландцами, католиками и протестантами, Германии предстояло сыграть решающую роль. Все правительства понимали это и старались обеспечить для себя выгодную позицию в этой раздробленной стране.
Испанский король хотел получить Рейн, как наиболее удобный путь, по которому войска и деньги могли идти из Северной Италии в Нидерланды. Французский король и особенно голландцы желали предотвратить это усилиями союзников на Рейне. Короли Швеции и Дании искали на берегах Балтики союзников друг против друга, а также против польского короля и голландцев. Папа пытался создать в Германии католическую партию, противостоящую Габсбургскому императору, Савойский герцог интриговал, добиваясь собственного избрания на имперский трон.
В Риме, Милане, Варшаве, Мадриде, Брюсселе и Гааге, Париже, Лондоне, Стокгольме, Копенгагене, Тюрине, Венеции, Берне, Цюрихе и Куре, все внимание было сосредоточено на Империи. Главным было противостояние династий Бурбонов и Габсбургов; война, ожидавшаяся со дня на день, должна была разразиться между испанским королем и Голландской республикой. Но началом войны стала революция в Праге и последовавшие за ней действия рейнского князя. Ключом к пониманию этого являются особенности немецкой географии и политики.

Profile

worden

January 2012

S M T W T F S
1234567
8 91011121314
15161718192021
2223242526 2728
293031    

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 25th, 2017 12:45 pm
Powered by Dreamwidth Studios