[personal profile] worden


Королевский мир и королевский доход

Королевская политика в отношении церкви порождала недоверие, которое, тем не менее, могло бы оказаться не настолько роковым для воплощения в жизнь остальных его планов, если бы Карл преуспел в создании эффективной администрации. Правительство, лишившееся доверия, может чего-то добиться, лишь опираясь на страх, и король мог бы достичь части своих целей при условии, что его администрация была бы способна внушить к себе почтение и добиться повиновения.
Англия была самым важным, ценным и богатым владением короны, и подлинным источником власти Карла была английская администрация. Ни один уважаемый английский юрист не стал бы оспаривать утверждение, что «закон, установленный королевским правительством, является основным». Разногласия возникали, когда поднимался вопрос о том, каким образом следует принимать законы. По мнению короля, решать, оказывать ли уважение к правам и свободам народа, должен был только он, ничем, кроме собственной доброй воли, не руководствуясь, но юридическая мысль современников ясно выражала другую точку зрения. «Английские законы скорее установлены народом, чем предписаны ему свыше, и скорее приняты с общего согласия, чем навязаны сверху». На практике это означало, что исполнение законов зависело от согласия и сотрудничества королевских подданных, сельских жителей и горожан, мировых судей, констеблей, шерифов и управляющих, представляющих королевскую власть в стране. «Власть короля является камнем, замыкающим арку правительства», сказал один из главных королевских сподвижников. Но арка была построена из многих других камней, кроме замкового. Если воспользоваться другой метафорой: король был источником справедливости. Но река справедливости, которой он служил началом, разделялась на множество небольших потоков и каналов, орошавших страну, с собственными плотинами, запрудами и водоразделами; они имели довольно абстрактное и слабо связанное с реальностью представление о первоисточнике.
Король лично назначал судей, чьей первейшей обязанностью, как он ее понимал, было поддерживать его власть. Фрэнсис Бэкон, служивший канцлером его отцу, описывая судей, сравнивал их с львами у подножия трона. Когда от львиного рева начинал дрожать трон, а не его враги, совершенно ясно, что следовало заставить львов замолчать. Ни Яков, ни Карл не колебались перед этим. Яков освободил от исполнения обязанностей главного судью Кока, известного своими пламенными выступлениями в защиту народных законов, Карл сместил Крева, отказавшегося признать законность одного из королевских денежных требований. Чтобы сделать свою власть над судебной должностью очевидной для всех, король изменил формулу, использующуюся при назначении судей. Раньше судьи принимали должность с условием quamdiu se bene gesserint, до тех пор, пока они будут достойно исполнять свои обязанности. При Карле судья назначался durante bene placito, или пока он будет пользоваться королевским благоволением.
Король позаботился о том, чтобы запретить все исследования, которые могли привести к ошибочному пониманию законов. Антиквар сэр Роберт Коттон нашел в англо-саксонских учреждениях и истории баронских войн Генриха III подтверждения и гарантии для законов, которые Карл посчитал неприемлемыми; библиотека исследователя была конфискована, а его самого постигла опала. Кроме того, король запретил в дальнейшем издавать комментарии к общему праву сэра Эдварда Кока, отобрал его бумаги и сослал бывшего судью безгласно доживать свой век в глухой провинции.
Подобные действия могли бы стать частью эффективной политики, если бы король назначал на судейские должности достойных кандидатов, пользующихся уважением. Но его выбор слишком часто останавливался на людях, не выделяющихся ничем, кроме непомерных амбиций, умеющих ему угодить, или дающих хорошую цену за судейскую мантию. Джон Финч и Джон Брэмстон, назначенные судьями в 1635 году, были знатоками законов и умелыми юристами, но Финч был слишком беспринципен, тщеславен и заносчив, чтобы внушать уважение, а Брэмстон чересчур слаб и уступчив. Эдвард Литтлтон и Джон Бэнкес, Генеральный прокурор и Главный стряпчий, выделялись своей честностью; это были достойные своего места люди. Но, как правило, цены, назначавшиеся за выгодные должности, были предметом обсуждения всего Уайтхолла, и пересуды об участниках этого соревнования продолжались по нескольку месяцев.
В то время, как судьи, эти львы у подножия трона, все больше походили на овец или даже шакалов, уважение к ним таяло. Это не отражалось на уважении народа к закону, поскольку закон существовал независимо от королевских представлений и продажности судей, и в этом была его сила.
Правосудие вершилось по всему королевству во множестве небольших окружных судов, и в повседневной английской жизни правили судьи – мелкое дворянство в сельской местности, олдермены в городах. Судьи, собравшись во время судов квартальных сессий в одном из главных городов графства, устанавливали размеры налогов и обсуждали положение графства и меры, необходимые для его улучшения. Они были уполномочены рассматривать любые преступления, кроме измены и обид, нанесенных королевским слугам. В этих случаях, как и в некоторых других, выходящих за рамки обычного судопроизводства, дело передавалось в королевский суд на Ассизы.
Между сессиями судьи заботились о повседневной жизни в деревне, посылали мальчиков учиться ремеслу, вразумляли непослушных слуг, определяли бездельников на поля в сезон жатвы, выдавали лицензии трактирам или закрывали их, наказывали мошенников и бродяг, находили нянь, чтоб заботиться о внебрачных детях, отправляли неисправимых нищих и развратниц в исправительные дома, организовывали уход за больными, бедными и инвалидами, поощряли разрешенные и подавляли незаконные развлечения, и, помимо этого, должны были следить за состоянием дорог и мостов.
Бесчисленные мелкие споры о границах, возникавшие в условиях чересполосицы, на почти не огороженных землях, по большей части улаживались в старом поместном суде – общинном или сеньориальном судах, существовавших до сих пор. В них владелец поместья или его управляющий исполнял обязанности судьи, разбирая дела о нарушении границ частного владения, браконьерстве и ущербе, нанесенном заповедным лесам, и вдобавок лично наставлял на путь истинный соглядатаев, сквернословов, пьяниц и смутьянов.
Ни обычай, ни необходимость не принуждали помещика, управляющего или мирового судью, как в деревне, так и в городе, дотошно изучать закон во всех тонкостях, хотя многие из них посещали Судебные Инны в Лондоне. Получив таким образом некоторое образование и один из справочников, где содержались наставления по важнейшим вопросам – такая литература широко издавалась специально для судей – они располагали всеми необходимыми средствами для того, чтобы справляться с повседневными задачами, при решении которых опыт и здравый смысл требовались от судьи не меньше, чем знание законов.
Средоточием судебной власти, дающей судьям такие широкие полномочия, был Вестминстер, в чьем древнем зале и стоящих рядом зданиях проводились сессии четырех высших судов – Суда королевской скамьи, Суда общих тяжб (Суда прошений), Суда шахматной доски (Суда казначейства) и Палаты шахматной доски (Палаты казначейства). Между двумя первыми судами не проводилось четких границ; Суд королевской скамьи в основном предназначался для рассмотрения исков, поданных королем против подданного, Суд общих тяжб рассматривал иски одного подданного против другого. Каждый суд состоял из главного мирового судьи и трех подчиненных ему судей, и обладал властью изменять приговор любого суда в королевстве. Суд шахматной доски, четыре судьи которого ошибочно именовались баронами шахматной доски, рассматривал спорные вопросы, связанные с налогами. Палата шахматной доски, называемая так из-за места, где проходили заседания, собиралась, когда судьи трех остальных судов совместно должны были принять решение по особо сложному делу.
Слушания всех судов были открытыми. Английское правосудие было публичным, со всей сопутствующей этому суматохой и столпотворением. Вестминстер-холл был поделен на несколько палат перегородками высотой примерно по плечо; различные дела могли заслушиваться в одно и то же время, так что толпящиеся зрители могли, прогуливаясь, видеть и слышать ход каждого дела. Во всех остальных судах королевства дело обстояло так же, как в Вестминстер-холле. Английское судебное разбирательство было хорошо знакомым, поучительным и отчасти развлекательным зрелищем, разворачивающимся в центре повседневной жизни, и зрители приходили туда с полупрофессиональным интересом актеров, которым в свой срок предстояло занять свое место на сцене. В качестве истца или обвиняемого, свидетеля или поручителя, или даже мелкого судебного чиновника, так или иначе, большей части народа время от времени приходилось принимать непосредственное участие в отправлении правосудия. Не обязательно было обладать богатством и властью для того, чтобы знать закон и уметь обратить его себе на пользу; странствующий подмастерье и возчик, поденщик и лодочник, беседуя за кружкой в трактире, пересыпали свою речь словечками, позаимствованными из судебного жаргона, и имели примитивные представления о логике, по которой действовал закон, и о своих правах в его рамках. «Каждый пахарь у нас», писал законовед того времени, «может заседать в баронском суде; он может рассуждать о допустимости причин неявки в суд, порядке вызова свидетелей, законности ареста имущества и товаров».
Ощущение непосредственной близости к законам рождало не пренебрежение, а кровную заинтересованность. Свидетельств о том, что в эту эпоху закон вызывал у английского народа сколько-нибудь ощутимый страх, крайне мало. Его главной задачей было защищать права каждого англичанина, и любой считал это само собой разумеющимся. Конечно, коррупция проникала повсюду, и из всех ее разновидностей подкуп и запугивание были наиболее распространены; и естественно, что правосудие, целиком находившееся в руках состоятельных людей, пользующихся влиянием в обществе, не знало пощады к беднякам и отверженным. Но общество строилось из взаимопересекающихся, смыкающихся и зависящих друг от друга групп, и в интересах каждой из них – помещиков, арендаторов, йоменов и наемных работников, было поддерживать равновесие, если и не равенство, в правах. Бродяги и «бесхозные» люди - все еще применявшееся слово – были единственными, кто постоянно становился жертвой судебных преследований, и даже они не всегда оставались без защиты. Предание рассказывает о бродяге, подавшем жалобу в суд после того, как позорный столб, к которому он был привязан, рухнул на него, едва не зашибив насмерть, и выигравшем дело.
Что касается всех остальных, то страсть англичан к тяжбам, общая у представителей всех сословий, отражает их отношение к закону. Англичанин чувствовал себя хозяином закона и упорно стоял на том; закон был его слугой и стражем, а не владыкой. Кроме того, в Англии не было жесткого деления на два враждующих сословия: адвокатов и непрофессионалов. Это было видно даже на низшем уровне судопроизводства, так как и простой работник понимал, как действует местный суд, время от времени принимая участие в его разбирательствах; но в среде образованных людей это было намного заметнее. В западном Лондоне, раскиданные по берегам Холборна, стоят Судебные Инны – Линкольн-Инн, Грейс-Инн, Миддл Темпл и Иннер Темпл. Сюда, намного чаще, чем в Оксфорд и Кембридж, сельские джентльмены и богатые горожане посылали сыновей – повидать жизнь и набраться знания законов. Богатые и бедные юноши проживали в этом районе; буйные головы, такие как Августин Гарленд и Николас Лав из Линкольн-Инна, были грозой привратников и сторожей, получая за это выговоры; другие с головой погружались в учебу, как Матфей Хейл, читавший по шестнадцать часов в день; встречались интеллектуалы, обсуждавшие музыку, философию, литературу и изящные искусства, такие как Джон Хатчинсон и Эдвард Хайд. Они сидели на одних лекциях, обедали в одном зале, посещали одну церковь и вместе веселились на Рождество. Судебные Инны были третьим университетом Англии, и по значимости им принадлежало первенство. Здесь образовывались бесчисленные дружеские связи, соединявшие людей, которым предстояло создавать, объяснять и приводить в действие английские законы, служа мощным оплотом против королевского или клерикального вмешательства в сферу правосудия.
Король держал в своих руках назначение судей, но он не мог управлять правосудием; аппарат жил своей жизнью. На Ассизах королевские судьи объясняли местным судьям королевскую политику, давали общие рекомендации на будущее и отчитывали их, когда королевские инструкции не выполнялись надлежащим образом. Но в конечном счете королевской воле повиновались только тогда, когда судьи были согласны ей повиноваться; и не было никакого эффективного способа заставить судей исполнять указания, встретившие всеобщее неодобрение. Королевский Совет мог призвать к ответу, отчитать или сместить нескольких непокорных судей, но если ему противостояло большинство, он не мог объявить ему выговор или отправить в отставку всех; кто, в таком случае, стал бы управлять повседневной жизнью страны?
Королева Елизавета умела вселить в своих судей верноподданнический страх, заставляя провинившихся объясняться перед королевским советом; но она держала палец на пульсе страны и избегала противостояния с общественным мнением. Это помогло ей создать и удерживать тонкое равновесие между королевской властью и требованиями подданных. Ее почитали и боялись, но она правила, опираясь на свой высокий авторитет и значительную популярность, и ни разу не позволяла возникнуть кризисам, при которых ей пришлось бы противостоять воле своих судей или народа.
Карл был слишком высокого мнения о королевской власти, чтоб заботиться о соблюдении подобного равновесия. В начале своего правления, решив обходиться без участия парламента, он принял решение, достаточно здравое, укрепить связь престола с судьями, требуя от них представлять королевскому совету отчеты раз в полгода. Этот план, целью которого было ужесточить и поставить на более регулярную основу контроль над правосудием, сопровождался не лишенными интереса королевскими прокламациями о намерении улучшить работу судов для бедных, остановить распространение эпидемий, предотвратить голод или нехватку зерна, установить государственный надзор над строительством вредных для здоровья или неудачно спланированных зданий и облегчить участь должников и инвалидов. Все это могло означать благотворную социальную политику, проводимую правительством короля, и должно было способствовать укреплению центральной власти, передавая обязанности местных гражданских и приходских органов в руки королевского совета.
Но успех подобного эксперимента всецело зависел от сил, вложенных в его осуществление. Спустя год-другой социальные программы были свернуты, прокламации забыты и отчеты о соблюдении королевских инструкций отложены в долгий ящик. Когда, к примеру, король попытался облегчить положение суконщиков, поручив своим чиновникам разработать программу закупок необработанной шерсти и распределения ее между прядильщиками и ткачами каждого округа, обнаружилось, что правительственному аппарату недоставало административных способностей, авторитета и знания предмета, чтобы убедить или принудить судей сотрудничать. Неудавшийся план был отменен, но престижу правительства был нанесен ущерб, что, в свою очередь, укрепило судей в их недовольстве навязываемой им политикой и нежелании быть ее орудиями.
Хотя администрация и ускользала из рук короля, он все еще оставался источником справедливости. В его власти было, посредством Тайного Совета и Канцлерского Суда, исправить ошибку любого суда в королевстве, и недостатка в ошибках не наблюдалось.
Высокие цены и коррупция были повсеместными язвами суда. Юристы брали свой гонорар и документы стоили недешево; любой суд кишел прихлебателями, писарями, переписчиками, швейцарами, каждый из которых ожидал чего-нибудь за труды, и был готов оказать повышенное внимание тяжущемуся, предложившему ему наибольшую цену за его услуги, и оказать холодный прием тому, кто забудет уплатить что-нибудь сверх. Около Линкольнс-Инна и Темпла роились орды лжесвидетелей, готовых выступать в суде за плату. Прошения могли откладываться до бесконечности благодаря проявлениям изобретательности или злого умысла подкупленных для этой цели клерков, и задержка могла оказаться роковой для исхода дела. Ни у кого не было сомнений, что богатый и могущественный человек мог выиграть тяжбу против бедняка, даже если не находилось других способов, то простым затягиванием дела до тех пор, пока противник не разорится и не запросит пощады. Умышленное доведение до гибели какого-нибудь несчастного было частым мотивом на сцене той эпохи, и дошедшие до нас письменные свидетельства дают тому примеры. Выносились жестокие и беззаконные приговоры; могущественный землевладелец вполне мог содержать половину судей графства из собственного кармана. Блюстители закона в большинстве своем брали взятки и, как пишет венецианский посланник, потрясенный подобным отношением, считали это чем-то безобидным и естественным.
Несмотря на все, народ продолжал верить в силу закона и прибегал к нему. В делах, рассматривавшихся в суде, в основном участвовали стороны, не очень отличающиеся друг от друга по влиянию и возможностям, и не каждый могущественный англичанин злоупотреблял своим положением. По большей части, дела велись между равными, и то, чья взятка окажется на четверть или полшиллинга больше, не могло серьезно повлиять на исход дела. Коррупция, угрозы и всеобщая продажность сдерживались общим убеждением, применяющимся на практике, что в надлежащих рамках закон может и должен действовать.
При столь вопиющих пороках обычного суда, король мог укрепить свои позиции и ослабить влияние общего права, продемонстрировав превосходство правосудия, вершимого под контролем монарха. Он не использовал эту возможность. Как бы широко ни подвергались критике обычные суды королевства, едва ли находились голоса, превозносящие неподкупность, эффективность, быстроту и умеренную стоимость судов, находящихся в непосредственном подчинении королю.
Канцлерский Суд, существовавший для того, чтобы защищать королевских подданных, когда это было невозможно в рамках общего права, в то время был самым дорогим, медленным и коррумпированным судом в Англии, и в нем, не меньше чем в любом другом суде королевства, могущественные люди, в особенности те из них, кто пользовался влиянием при дворе, отстаивали свои интересы против всех, кого желали ослабить или уничтожить. «Сиротский Суд» на протяжении нескольких поколений был самым непопулярным из всех английских судов, вызывая ненависть и страх у всех джентри, вследствие того, что он постепенно превратился в дополнительный источник поступления доходов в казну от каждого младшего сына, вступающего во владение имуществом, любого спорного завещания или наследства. Эти два суда прославились своими бесконечными и дорогостоящими проволочками, алчностью и многочисленностью своих клерков и вымогательскими издержками.
Королевский Суд Звездной Палаты, важнейший из всех судов, пользующихся прерогативой, отличался несколько лучшей репутацией, хотя и ее нельзя назвать незапятнанной. Звездная Палата представляла из себя не что иное, как королевский совет с участием двух главных судей, проводивший судебные разбирательства. Эти функции Совет исполнял со времен Генриха VII с целью защиты простых королевских подданных от злоупотреблений тех, кто был наделен властью и могуществом. Во власти Суда Звездной Палаты было наказывать тех, кто прибегал к взяткам и угрозам; он вмешивался, чтобы остановить преследование в суде простого человека могущественным соперником; он мог призвать к порядку нечестного судью. Больше столетия он останавливал продажных дворян или коррумпированных чиновников, откровенно попирающих закон. Но суд, созданный, чтобы бороться с злоупотреблениями властью, сам не свободен от злоупотреблений, и случаи, когда он использовался для травли и преследований, были хорошо известны. Карл, вдобавок ко всему, пользовался им, чтобы заставить умолкнуть критиков двора, церкви и правительства, а при случае, и авторов пасквилей, осуждавших его друзей и министров. Его целью было вселить в подданных страх перед королевской властью, и в отдельных случаях приговор его суда означал разорительные штрафы или жестокие наказания. Его подданные не пришли в должный трепет; вместо этого они утратили доверие к возможности получить защиту в Звездной Палате, и стали относиться к ней с растущим подозрением.
Королевский совет держал в своем подчинении еще три суда; Северный Суд в Йорке, Суд Уэльса и Марчей в Людло, а также Суд Замковой Палаты в Дублине. Эти суды также предназначались для того, чтобы наказывать или брать под защиту королевских подданных в самых отдаленных частях его владений, и открыть дорогу правосудию, осуществляемому самим королем или его непосредственным представителем. В Йорке, Людло и на севере они должны были давать лорд-председателю Севера, лорд-председателю Уэльса и Марчей, и лорд-депутату (наместнику) Ирландии власть, необходимую для сдерживания аппетитов и возможного насилия со стороны чрезмерно могущественных лордов, которые в этих далеких краях могли угнетать и запугивать менее влиятельных подданных Его Величества. Из этих трех судов Суд Уэльса имел меньше всего проблем и меньше остальных подвергался критике. Он успешно, с некоторой помпезностью, выполнял свою работу под мягким руководством графа Бриджуотера, основной заботой которого было держаться подальше от политических дрязг. Лорд-председателем Севера и лорд-депутатом Ирландии был один и тот же человек, виконт Вентворт, гувернатор с более жесткими взглядами, чем Бриджуотер, поставленный в Ирландии и на севере перед более серьезной задачей. Он мужественно сражался с трудностями, стараясь одновременно защитить простых королевских подданных от их могущественных соседей и усмирить критиков короля. В Йорке, а особенно в Дублине, Вентворт, разбирая одно дело за другим, отстаивал интересы какого-нибудь местного крестьянина или плачущей вдовы против тирании и произвола местной знати. Таким образом, по крайней мере в Ирландии, королевское правосудие приобрело у простого народа славу и уважение за его быстроту и неподкупность. Но в Англии благами, приобретенными благодаря Вентворту, пренебрегли, и молва разносила слухи о строгости, с которой он наказывал своих противников. Иногда, и не всегда к обоюдной выгоде, эти суды заседали совместно. В одном таком случае Вентворт вынес приговор дублинцу, чье имя было Эсмонд; вскоре после этого осужденный умер, и враги Вентворта распространили слух, что смерть наступила в результате побоев, которые вице-король нанес ему собственноручно. Чтобы опровергнуть эту клевету, Вентворт подал на сплетников жалобу в Звездную Палату. Его недоброжелатели и все, кто был недостаточно осведомлен, стали подозревать, что Суд Звездной Палаты послужил ширмой для того, чтобы прикрыть произвол и тиранию, царящие в Дублине.
Худшим из всех недостатков королевских судов было то, что они поощряли осведомителей и отнюдь не всегда разбирались в предмете достаточно хорошо для того, чтобы отличить истину от лжи; невиновный мог пострадать от Звездной Палаты так же, как и преступник. Так, в последние несколько лет слова, неосторожно вырвавшиеся в деревенской ссоре или за трактирным столом могли, по наущению осведомителей, привести напуганную жертву в Звездную Палату: Вилл Браун услышал, как Том Смит говорил: «Чтоб короля повесили», а Том Смит утверждает, что он сказал «чтоб тебя повесили», ни словом не затронув Его Величества. Все это зашло так далеко, что умудренный опытом судья в Ипсвиче, излагая обстоятельства дела Энн Диксон, четырнадцати лет, обвиняемой соседом в изменнических словах, заметил, что если осведомители будут продолжать в том же духе, то скоро для расследования каждой базарной ссоры придется созывать королевский совет.
Еще одно нововведение вызывало критику со стороны как светских, так и церковных кругов. Высший Церковный Суд начал действовать, все больше сотрудничая с Судом Звездной Палаты; иногда их методы работы, казалось, делали их просто духовным и гражданским органами, послушно выполняющими волю центральной власти, подчиняясь неумолимой жестокости королевского правосудия. Когда Др. Александр Лейтон выпустил полную яда сатиру, направленную против епископов, Высший Церковный Суд лишил его сана, тогда как Суд Звездной Палаты приговорил его к порке плетьми и пожизненному заключению.
В век, когда клеймо и кнут были обычным наказанием, прерогативные суды не обладали монополией на жестокость, но общественное мнение проводило очень четкую границу между допустимым и недопустимым уровнем варварства в вынесенном преступнику приговоре; в незыблемом иерархическом обществе многое зависело от общественного положения жертвы. По твердому убеждению, юристы, врачи и духовные лица, обладающие высшим образованием, носящие черные мантии, чистое белье, шляпы, плащи и перчатки, писавшие «джент.» перед своим именем, не могли подвергаться телесным наказаниям, словно визгливые шлюхи или спившиеся бродяги. Суд Звездной Палаты в отдельных случаях выносил подобные выходящие за все рамки приговоры, полдюжины которых за много лет было более чем достаточно для того, чтобы перевернуть принятые представления вверх дном. Когда палач, готовясь поднять плеть, вежливо обращался к своей жертве «сэр», всем, кто наблюдал за этим, становилось очевидно, что ситуация не лезет ни в какие ворота.
Суды, пользующиеся прерогативой, имели одну весьма зловещую черту. В Англии пытки были неизвестны общему праву; их применение было королевской прерогативой. Как отметил выдающийся юрист Джон Селден в своих размышлениях: «дыба не используется нигде так, как в Англии. В других странах она применяется в судопроизводстве, когда есть semiplena probatio, небесспорная улика против обвиняемого: тогда, чтобы увидеть, можно ли сделать ее бесспорной, его растягивают на дыбе, если он не признается. Но здесь в Англии они берут его и растягивают, не знаю когда и почему: не в процессе судопроизводства, а когда кто-нибудь настоит». «Кто-нибудь» был придворным советником, воспользовавшимся королевским правом применять пытки. Король Иаков прибегал к этому средству несколько раз, Карл всего однажды – и, к несчастью, человек оказался невиновным.
Если бы король сумел создать уважение к судам, пользующимся прерогативой, установив зоркий контроль над мировыми судьями, он сделал бы большой шаг к воплощению в жизнь своих представлений о государственном устройстве. Но ему не хватало целеустремленности. Он слишком часто отклонялся от выбранного пути, руководствуясь сиюминутными соображениями выгоды или удобства. Он находился на троне двенадцать лет, семь из них не тратя сил на отвлекающие моменты вроде парламентов или войн, но любому внимательному наблюдателю было ясно, что он не смог ни найти у народа поддержку своему правлению, ни набрать достаточно сил, чтобы обойтись без нее.
From:
Anonymous( )Anonymous This account has disabled anonymous posting.
OpenID( )OpenID You can comment on this post while signed in with an account from many other sites, once you have confirmed your email address. Sign in using OpenID.
User
Account name:
Password:
If you don't have an account you can create one now.
Subject:
HTML doesn't work in the subject.

Message:

 
Notice: This account is set to log the IP addresses of everyone who comments.
Links will be displayed as unclickable URLs to help prevent spam.

Profile

worden

January 2012

S M T W T F S
1234567
8 91011121314
15161718192021
2223242526 2728
293031    

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 25th, 2017 03:19 pm
Powered by Dreamwidth Studios